Неточные совпадения
Но Лужин уже выходил сам, не докончив речи, пролезая снова между столом и стулом; Разумихин на этот раз встал, чтобы пропустить его. Не глядя ни на кого и даже не кивнув
головой Зосимову, который давно уже кивал ему, чтоб он оставил в покое
больного, Лужин вышел, приподняв из осторожности рядом с плечом свою шляпу, когда, принагнувшись, проходил в дверь. И даже в изгибе спины его как бы выражалось при этом случае, что он уносит с собой ужасное оскорбление.
Вошел доктор, аккуратный старичок, немец, озираясь с недоверчивым видом; подошел к
больному, взял пульс, внимательно ощупал
голову и с помощью Катерины Ивановны отстегнул всю смоченную кровью рубашку и обнажил грудь
больного.
— Ведь обыкновенно как говорят? — бормотал Свидригайлов, как бы про себя, смотря в сторону и наклонив несколько
голову. — Они говорят: «Ты болен, стало быть, то, что тебе представляется, есть один только несуществующий бред». А ведь тут нет строгой логики. Я согласен, что привидения являются только
больным; но ведь это только доказывает, что привидения могут являться не иначе как
больным, а не то что их нет самих по себе.
Катерина Ивановна суетилась около
больного, она подавала ему пить, обтирая пот и кровь с
головы, оправляла подушки и разговаривала с священником, изредка успевая оборотиться к нему, между делом. Теперь же она вдруг набросилась на него почти в исступлении...
Однако нужно счастие
И тут: мы летом ехали,
В жарище, в духоте
У многих помутилися
Вконец
больные головы,
В вагоне ад пошел...
Он, как водой студеною,
Больную напоил:
Обвеял буйну
голову,
Рассеял думы черные,
Рассудок воротил.
Вернувшись домой после трех бессонных ночей, Вронский, не раздеваясь, лег ничком на диван, сложив руки и положив на них
голову.
Голова его была тяжела. Представления, воспоминания и мысли самые странные с чрезвычайною быстротой и ясностью сменялись одна другою: то это было лекарство, которое он наливал
больной и перелил через ложку, то белые руки акушерки, то странное положение Алексея Александровича на полу пред кроватью.
Вернувшись от
больного на ночь в свои два нумера, Левин сидел, опустив
голову, не зная, что делать.
Ему и в
голову не приходило подумать, чтобы разобрать все подробности состояния
больного, подумать о том, как лежало там, под одеялом, это тело, как, сгибаясь, уложены были эти исхудалые голени, кострецы, спина и нельзя ли как-нибудь лучше уложить их, сделать что-нибудь, чтобы было хоть не лучше, но менее дурно.
Легко ступая и беспрестанно взглядывая на мужа и показывая ему храброе и сочувственное лицо, она вошла в комнату
больного и, неторопливо повернувшись, бесшумно затворила дверь. Неслышными шагами она быстро подошла к одру
больного и, зайдя так, чтоб ему не нужно было поворачивать
головы, тотчас же взяла в свою свежую молодую руку остов его огромной руки, пожала ее и с той, только женщинам свойственною, неоскорбляющею и сочувствующею тихою оживленностью начала говорить с ним.
После страшной боли и ощущения чего-то огромного, больше самой
головы, вытягиваемого из челюсти,
больной вдруг, не веря еще своему счастию, чувствует, что не существует более того, что так долго отравляло его жизнь, приковывало к себе всё внимание, и что он опять может жить, думать и интересоваться не одним своим зубом.
Новый доктор достал трубочку и прослушал
больного, покачал
головой, прописал лекарство и с особенною подробностью объяснил сначала, как принимать лекарство, потом — какую соблюдать диэту.
— Нет, есть: как между
больным и здоровым. Легкие у чахоточного не в том положении, как у нас с вами, хоть устроены одинаково. Мы приблизительно знаем, отчего происходят телесные недуги; а нравственные болезни происходят от дурного воспитания, от всяких пустяков, которыми сызмала набивают людские
головы, от безобразного состояния общества, одним словом. Исправьте общество, и болезней не будет.
—
Больного нет, — сказал доктор, не поднимая
головы и как-то неумело скрипя по бумаге пером. — Вот, пишу для полиции бумажку о том, что человек законно и воистину помер.
Самгин осторожно оглянулся. Сзади его стоял широкоплечий, высокий человек с большим,
голым черепом и круглым лицом без бороды, без усов. Лицо масляно лоснилось и надуто, как у
больного водянкой, маленькие глаза светились где-то посредине его, слишком близко к ноздрям широкого носа, а рот был большой и без губ, как будто прорезан ножом. Показывая белые, плотные зубы, он глухо трубил над
головой Самгина...
На Театральной площади, сказав извозчику адрес и не останавливая его, Митрофанов выпрыгнул из саней. Самгин поехал дальше, чувствуя себя физически
больным и как бы внутренне ослепшим, не способным видеть свои мысли.
Голова тупо болела.
Он сказал, что хочет видеть ее часто. Оправляя волосы, она подняла и задержала руки над
головой, шевеля пальцами так, точно
больная искала в воздухе, за что схватиться, прежде чем встать.
Вдруг
больная изогнулась дугою и, взмахнув руками, упала на пол, ударилась
головою и поползла, двигая телом, точно ящерица, и победно вскрикивая...
Я старался бить ее в те места, где ей
больнее, сломал хлыст и остатком хлыста стал бить по
голове. Но Воронок все не хотел скакать. Тогда я поворотил назад, подъехал к дядьке и попросил хлыстика покрепче. Но дядька сказал мне...
Когда я подходил к их жилищу, навстречу мне вышел таз. Одетый в лохмотья, с
больными глазами и с паршой на
голове, он приветствовал меня, и в голосе его чувствовались и страх и робость. Неподалеку от фанзы с собаками играли ребятишки; у них на теле не было никакой одежды.
Он ездил в этой стране исторического бесправия для «юридыческих» комментарий к Пухте и Савиньи, вместо фанданго и болеро смотрел на восстание в Барцелоне (окончившееся совершенно тем же, чем всякая качуча, то есть ничем) и так много рассказывал об нем, что куратор Строганов, качая
головой, стал посматривать на его
больную ногу и бормотал что-то о баррикадах, как будто сомневаясь, что «радикальный юрист» зашиб себе ногу, свалившись в верноподданническом Дрездене с дилижанса на мостовую.
Привалов схватился за
голову и забегал по комнате, как раненый зверь; вопрос Бахарева затронул самое
больное место в его душе.
Больной неистовствовал и бесновался, так что его приходилось даже связывать, иначе он разбил бы себе
голову или убил первого, кто подвернулся под руку.
Головы разлохмаченные, точно всю ночь у этих людей происходила драка, лица желто-серые и, спросонья, выражения как у
больных или сумасшедших.
Сам Евгений Павлович, выехавший за границу, намеревающийся очень долго прожить в Европе и откровенно называющий себя «совершенно лишним человеком в России», — довольно часто, по крайней мере в несколько месяцев раз, посещает своего
больного друга у Шнейдера; но Шнейдер всё более и более хмурится и качает
головой; он намекает на совершенное повреждение умственных органов; он не говорит еще утвердительно о неизлечимости, но позволяет себе самые грустные намеки.
Он давно уже стоял, говоря. Старичок уже испуганно смотрел на него. Лизавета Прокофьевна вскрикнула: «Ах, боже мой!», прежде всех догадавшись, и всплеснула руками. Аглая быстро подбежала к нему, успела принять его в свои руки и с ужасом, с искаженным болью лицом, услышала дикий крик «духа сотрясшего и повергшего» несчастного.
Больной лежал на ковре. Кто-то успел поскорее подложить ему под
голову подушку.
— Матушка! Королевна! Всемогущая! — вопил Лебедев, ползая на коленках перед Настасьей Филипповной и простирая руки к камину. — Сто тысяч! Сто тысяч! Сам видел, при мне упаковывали! Матушка! Милостивая! Повели мне в камин: весь влезу, всю
голову свою седую в огонь вложу!..
Больная жена без ног, тринадцать человек детей — всё сироты, отца схоронил на прошлой неделе, голодный сидит, Настасья Филипповна!! — и, провопив, он пополз было в камин.
— Остаются, стало быть, трое-с, и во-первых, господин Келлер, человек непостоянный, человек пьяный и в некоторых случаях либерал, то есть насчет кармана-с; в остальном же с наклонностями, так сказать, более древнерыцарскими, чем либеральными. Он заночевал сначала здесь, в комнате
больного, и уже ночью лишь перебрался к нам, под предлогом, что на
голом полу жестко спать.
Князь намекал на то, что Лебедев хоть и разгонял всех домашних под видом спокойствия, необходимого
больному, но сам входил к князю во все эти три дня чуть не поминутно, и каждый раз сначала растворял дверь, просовывал
голову, оглядывал комнату, точно увериться хотел, тут ли? не убежал ли? и потом уже на цыпочках, медленно, крадущимися шагами, подходил к креслу, так что иногда невзначай пугал своего жильца.
От конвульсий, биения и судорог тело
больного спустилось по ступенькам, которых было не более пятнадцати, до самого конца лестницы. Очень скоро, не более как минут через пять, заметили лежавшего, и собралась толпа. Целая лужица крови около
головы вселяла недоумение: сам ли человек расшибся или «был какой грех»? Скоро, однако же, некоторые различили падучую; один из номерных признал в князе давешнего постояльца. Смятение разрешилось наконец весьма счастливо по одному счастливому обстоятельству.
В этот момент в комнату ворвалась Пашенька, и
больной закрыл
голову подушкой. Она обругала доктора и увела Галактиона за руку.
Как доктор ни уговаривал ее,
больная осталась при своем. Галактион понял, что она стесняется его, и вышел Харитина приподняла
больную на подушки, но у нее
голова свалилась на сторону.
Через минуту в спальню вошел с только что откупоренною бутылкой вина Галактион, налил рюмку и подал
больной. Она взглянула на него, отрицательно покачала
головой и проговорила слабым голосом...
Девушка зарыдала, опустилась на колени и припала
головой к слабо искавшей ее материнской руке. Губы
больной что-то шептали, и она снова закрыла глаза от сделанного усилия. В это время Харитина привела только что поднятую с постели двенадцатилетнюю Катю. Девочка была в одной ночной кофточке и ничего не понимала, что делается. Увидев плакавшую сестру, она тоже зарыдала.
— Вы как поживаете, сударыня Дарья Сергевна? — спросил у ней Никифор Захарыч. Как только вошел он в комнату
больной, она сложила «Пролог», положила его на стол и, опустя
голову, недвижно сидела у изголовья Аксиньи Захаровны.
Несмотря на уверенья Дуни, что никакой боли она не чувствует, что только в духоте у нее
голова закружилась, Марко Данилыч хотел было за лекарем посылать, но Дарья Сергевна уговорила оставить
больную в покое до у́тра, а там посмотреть, что надо будет делать.
Матушка на минуту задумалась. Не то, чтобы просьба
больного удивила ее, а все-таки… «Стало быть, он так-таки и пропадет!» — мелькало у нее в
голове. Однако колебания ее были непродолжительны. Стоило взглянуть на Сатира, чтобы сразу убедиться, что высказанное им желание — последнее.
— Ах ты, старай дурак! — вскричал
больной, вскочив с места и швырнув с
головы капусту. — И речью говорено тебе, и на письме тебе писано, а ты, кисельная твоя
голова, что наделал?.. А?..
— Не мой, батюшка, не мой — твое сокровище, твое изобретенье! — скороговоркой затростила Аксинья Захаровна. — Не вали с
больной головы на здоровую!.. Я бы такого скомороха и на глаза себе близко не пустила… Твое, Максимыч, было желанье, твоим гостем гостил.
Он закивал
головою и развел руками, показывая, как ему хорошо… Я вышел с тяжелым чувством: я не мог бы спасти его, если бы не было под рукою товарища,
больной бы погиб.
Ведь необходимо каждого
больного, на что бы он ни жаловался, исследовать с
головы до ног — это нам не уставали твердить все наши профессора.
Я уложил
больного и осторожно приставил стетоскоп к его груди. Закинув свою красивую
голову и прикусив тонкие, окровавленные губы, он лежал и, прищурившись, смотрел в потолок.
Больной поднялся, жадно и глубоко вбирая в грудь воздух; он улыбался бесконечно радостною недоумевающею улыбкою и в удивлении крутил
головою.
— Да, да, хорошо! Поскорее, ради бога! — в смертной тоске произнес
больной, закивав
головою.
Приезжаю на следующий день, вхожу к
больной. Она даже не пошевельнулась при моем приходе; наконец неохотно повернула ко мне
голову; лицо ее спалось, под глазами были синие круги.
Я сам понимал, что мысль эта нелепа: теперешняя бессистемная, сомневающаяся научная медицина, конечно, несовершенна, но она все-таки неизмеримо полезнее всех выдуманных из
головы систем и грубых эмпирических обобщений; именно совесть врача и не позволила бы ему гнать
больных в руки гомеопатов, пасторов Кнейппов и Кузьмичей.
Больного с брюшным тифом сильно лихорадит, у него болит
голова, он потеет по ночам, его мучит тяжелый бред; бороться с этим нужно очень осторожно, и преимущественно физическими средствами; но попробуй скажи пациенту: «Страдай, обливайся потом, изнывай от кошмаров!» Он отвернется от тебя и обратится к врачу, который не будет жалеть хинина, фенацетина и хлорал-гидрата; что это за врач, который не дает облегчения!
Больной был мужик громадного роста, плотный и мускулистый, с загорелым лицом; весь облитый потом, с губами, перекошенными от безумной боли, он лежал на спине, ворочая глазами; при малейшем шуме, при звонке конки на улице или стуке двери внизу
больной начинал медленно выгибаться: затылок его сводило назад, челюсти судорожно впивались одна в другую, так что зубы трещали, и страшная, длительная судорога спинных мышц приподнимала его тело с постели; от
головы во все стороны расходилось по подушке мокрое пятно от пота.
Есть, правда, истинно интеллигентные
больные, которым не нужно полушарлатанское «хорошее дыхание», которым более дороги талант и знание, не желающие скрывать
голой правды.
И все кругом смеялись; смеялись сестры, сиделки, служители… А
больной по-прежнему радостно-изумленно улыбался и, беззвучно шепча что-то, крутил
головою, пораженный чудесным могуществом нашей науки.